В девять утра я вышла на улицу, присоединившись к потоку протестующих, которые маршировали в сторону старого города и президентского дворца. Боковые улицы были забаррикадированы горящими шинами, и для прохода забастовщиков осталась лишь главная улица. На каждом углу хорошо одетые мужчины выкрикивали в мегафоны лозунги, подгоняя толпу, которая двигалась вперед оглушительно ревущей волной. Марширующие словно явились на праздник: они танцевали, колотили в кастрюли и сковородки. Дети гордо несли флаги; несколько студентов переоделись рабами, опутав себя цепями. Молодая женщина в костюме скелета соблазнительно извивалась, переплетая руки и двигаясь в танце вниз по улице. Казалось, никого не заботила перспектива столкновения с полицейскими – никто об этом даже не думал. Мы с шумом пронеслись мимо отрядов вооруженных военных, которые молча наблюдали за нами с тротуара. Меня охватило зловещее предчувствие неминуемой катастрофы.

По мере того как мы приближались к старому кварталу города, улицы становились уже. Я протиснулась в первые ряды и села прямо на дороге, чтобы сфотографировать приближение толпы. И тут в их поведении что-то изменилось: я скорее почувствовала это, чем увидела. Ритмичные выкрики замедлились, потом вовсе прекратились; кто-то снова подхватил лозунг, но тут же замолк. Все взгляды обратились поверх моей головы. Я обернулась и увидела шеренгу полицейских, вооруженных тяжелыми пластиковыми щитами; на их поясах висели канистры со слезоточивым газом. Они стояли, широко расставив ноги: сплошная стена из плоти и металла, протянувшаяся через улицу.

Демонстранты смущенно переминались с ноги на ногу, как стадо лошадей, которые скакали галопом и вдруг увидели, что сами попались в загон. Даже организаторы сникли, опустив мегафоны и оценивая свои возможности против зловещих газовых гранат в руках противника.