И он затопал прочь.

Два миллиона сукре? Четыреста долларов за церемонию длиною в один час? Я была в ужасе.

– С ним непросто договориться, – шепнул мне на ухо Хуан, неизменно улыбаясь. И добавил, что общепринятая цена раз в десять меньше.

Величайший знахарь северного Эквадора помочился в саду, застегнул брюки и снова повернулся к нам лицом. Я стала торговаться, стараясь делать это уважительно. Цена все падала и падала и, наконец, остановилась на стодолларовой отметке. Тайтайчуро пригласил нас в дом.

В одноэтажном сарае с земляным полом располагалась кладовая, заваленная садовым инструментом и куриным пометом. На столе в самом центре высились груды резных скелетов, гниющих розовых лепестков и прочих колдовских причиндалов. Позади висели жестяные Солнце и Луна, распятый Христос, две леопардовые шкуры и несколько увеличенных портретов знахаря в полном церемониальном облачении.

Тайтайчуро встал на фоне собственных портретов и воздел руки к небу, точно пророк, обращающийся к своей пастве.

В итоге мне удалось сбить цену до шестидесяти долларов, при условии, что я оплачу расходы на инвентарь. Церемонию назначили на послезавтра. Тайтайчуро выпроводил нас на двор и осторожно запер дверь сарая на случай, если нам взбредет в голову украсть его свечные огрызки.

– Metalica, – задумчиво проговорил Хуан по дороге домой. – Он думает только о деньгах – знахарь не должен быть таким.

В устах такого терпимого человека, как Хуан, эти слова прозвучали особенно жестко.

– И он ввязывается в политику.

Очевидно, Тайтайчуро имел большую власть среди местных индейцев – такую большую, что даже католические священники платили ему за то, чтобы он наложил проклятие на любого, кто посмеет покинуть ряды верующих.